Большой земляной ком перелетел через забор-упал на садовую аллею, разбился вдребезги. Миша Осокин сидел на корточках под яблоней, выкапывал червей. Твердый обломок ударил его по руке.
Миша вскочил, согнувшись, перебежал к старому ополю, присел за толстым стволом. Тополь был окован еще с весны. Миша обдернул рубаху, стал быстро собирать в подол сухие, ломкие комья. В глубокой тишине прошла минута, другая. Миша, выглядывая из-за тополя, ждал. Над забором показались вцепившиеся в верхнюю доску руки, затем веснушчатое, очень белое, как у всех рыжих, лицо Ромка Букова. Тяжело дыша, он влез на забор и спустил поли в осокинский сад.
Прячась за тополь, Миша быстро выбрал из подола ком потверже, покрупнее, встал на одно колено. медленно отвел назад руку. Удар был неожиданный и меткий. Ромка пригнулся, закрыл лицо руками. Не давая опомниться, Миша в упор забрасывал его твер-тыми комьями. Ромка перевалился на бок, тяжело соскочив по ту сторону забора.
- Ну что? Получил? - Миша вытер руки о штаны. Ему было немного не по себе: все-таки Ромка бросал вслепую и ни разу не попал в него.
-  Ну, берегись, Осока! Поймаю - убью! - донесся издали тонкий плачущий голос Ромки.
С первой же встречи Буков и Осокин невзлюбили друг друга. Еще в начале учебного года Миша, придя в класс, увидел, что на его месте сидит какой-то незнакомый рыжий парень.
- Вот, перешел к нам из пятого «Б»,- неприязненно сказал Мишин сосед Валентин. - Я ему говорю - место занято, а он кулак показывает.
Миша подошел к рыжему.
- Ты чего на чужом месте расселся?
- Здесь не кино - места не купленные, - огрызнулся рыжий.
- А я говорю - вставай.
Миша покраснел, белки его больших синих глаз выделялись резко, как у негра. Он вплотную придвинулся к рыжему. Тот хлопнул откидной доской, вскочил из-за парты. Жарко дыша в лицо друг другу, они уже начали толкаться, повторяя: «Ты чего, ма-а-альчик», выговаривая «мальчик» врастяжку и особенно презрительно. Весь класс притих, повернулся в их сторону. В эту минуту вошел математик.
- Осокин! Буков! Вы что? Вы где находитесь?
Пришлось разойтись. Но во время урока Буков часто оборачивался, взглядом искал Осокина, быстро делал страшную рожу и показывал кулак. Миша в ответ тоже строил свирепые гримасы, пока математик не пригрозил выставить обоих из класса и снизить отметку за поведение.
Выйдя из школы, Осокин и Буков не дрались - возле школы был милицейский пост. Но как только свернули в боковую улицу, сразу же стали швыряться камнями и грозить друг другу смертью.
Зима и весна прошли в постоянных стычках. Теперь, когда наступили летние каникулы, Буков часто подходил к осокинскому дому, дразнил Мишу, бросал в сад земляные комья и камни. Приходилось все время быть начеку.

Миша вернулся под яблоню. Земля была сухая.
Черви попадались редко - только на большой глубине, да и то никудышные - короткие и тощие. Свернувшись клубком, они лежали в маленьких клейких норках. Миша с трудом набрал половину консервной банки, отнес в погреб.
Вечером он собирался пойти на реку, посидеть зорю. В июле вообще клев плохой - очень жарко, но авось удастся поймать хоть пяток окуней - будет на ужин Бурану.
Буран был гораздо старше Миши. От старости он из черного стал пегим, глаза его подернулись мутной пленкой, он почти лишился голоса и не мяукал, а только беззвучно разевал рот. Но, схватив живого окуня, кот преображался - он, как тигр, хлестал себя хвостом, грозно урчал.
В доме пробило шесть часов. Скоро с метеорологической станции должен прийти отец, принести прогноз погоды на завтра. Миша сверял его со своими записями. Вот уж год, как он вел наблюдения на маленькой метеорологической станции, устроенной в саду еще дедом Миши - академиком Михаилом Семеновичем Осокиным.
саду еще дедом Миши - академиком Михаилом Семеновичем Осокиным.
Отец, как всегда, пришел в половине седьмого. Миша увидел из сада через окно его нескладную высокую фигуру. Обедали они вдвоем.
- Хочу сегодня на речку сходить, посидеть зорю, - сказал Миша.

- По такой жаре? - Дмитрий Михайлович отодвинул стул, горячий солнечный луч упал на тарелку, слепяще вспыхнул. - Вся рыба сейчас на дне хвостом вверх стоит, только плавники шевелятся.
- А ты видел? - с любопытством спросил Миша.
- Ну, а что же ей еще делать? - улыбнулся отец. - Впрочем, дело хозяйское - иди, только будет ли толк? Третьего дня опять ничего не принес, а Буран как ждал! Неужели и не клюнуло ни разу?
- Клевало на хлеб, да я прозевал: смотрел, как альто-кумули переходят в цирро-кумули. Знаешь, когда большое облако, как сугроб, плывет, плывет, а потом начинает отделять от себя маленькие пушистые барашки. Их много - целое стадо, и они медленно уходят на запад... Вытаскиваю удочку, а крючок го-тый: мелкая плотва объела.
- Не рыбак ты, нет, не рыбак, - засмеялся Иван Михайлович.
Миша наскоро доедал компот.
- Папа, если я задержусь, ты проведешь за меня наблюдения в двадцать один час? Ключ от станций над моей кроватью, ты знаешь.
- Хорошо, будет сделано, - сказал отец.
- А на Цельсия поправку помнишь?
Дмитрий Михайлович вздохнул:
- Поправка эта, друг мой, существует сорок лет и все время остается неизменной. Ноль ноль тридцать девять. Так?
- Да, - улыбнулся Миша. - Значит, помнишь... Ну, я пошел.
Миша немного запоздал и поэтому спешил, чтобы захватить вечернюю зорю. Выйдя за город, он шел полем среди зреющих хлебов. От сухих колосьев веяло жаром. На некоторых из них сидели тяжелые хлебные жуки бронзового цвета. Миша взял несколько штук в спичечную коробку. Для язя - это лучшая приманка. В конце концов удастся же ему когда-нибудь поймать крупную рыбу.

Река протекала между двух высоких меловых гор.
Миша спустился вниз и вдруг встал ослепленный.
В глаза ему ударило белое сияние. Солнце склонялось к закату и в последний час словно стремилось отдать земле весь свой свет. В лучах его плавилась река, сверкала меловая гора на той стороне, масленно блестели сухие зеленые кружки кувшинок и длинные, острые, как штык, даже с выемкой посредине, листья аира; блестели синие крылья стрекозы, качав-шейся на коричневом крестике камыша; на миг серебристо вспыхивали выпрыгнувшие из воды мелкие уклейки.
Перед глазами заплясали темные пятна. Миша умыл лицо, напился из горсти, стал разматывать удочки. Он опустил в воду ивовую корзинку с крышкой, насадил на один крючок червяка, на другой - жука и закинул удочки в реку, воткнув толстые концы удилищ в мягкий илистый берег.
У берега вода была голубая, на нее приятно было смотреть. Желтые камышовые поплавки, чуть наклонившись, стояли неподвижно. Отражение их в воде было ярче и резче, чем они сами. Кругом царила глубокая тишина. Только изредка из воды высовывалась полосатая пучеглазая лягушечья голова. Раздув шейные мешки, лягушка глухо урчала и сейчас же быстро ныряла в воду.
От горизонта по блекло-голубому небу тянулись длинные облачные пряди и, не дойдя до зенита, истончались, исчезали.
Вдали на челноке проплыл рыбак. Мокрая лопасть весла, показываясь из воды, слепяще вспыхивала на солнце. С борта челнока свешивалась темная, тяжелая сеть, сзади, на длинной рукоятке, касаясь воды, тянулось ботало. Борта челнока были очень низки; издали казалось, что-рыбак до половины погружен в воду.
Клева не было. Может быть, действительно вся рыба стоит на дне вверх хвостом?.. Миша вздохнул:
    ⁃    Все-таки до захода надо посидеть - авось  на заре возьмет.
Солнце склонилось за гору. Сразу стало прохлад-нее, над водой низко закружилась вылетевшая из камышей серая мошкара. Недалеко от берега вода вдруг забурлила, серебристым веером метнулись вверх мелкие уклейки, за ними выскочила большая полосатая шука, мелькнул хищный изгиб ее мокрой темной спины. Листья стрелолиста тихо закачались во встревоженной воде, и опять все затихло. «Если сейчас не клюнет, значит конец».
Прошло полчаса.

И вдруг правый поплавок, мелко задрожав, наполовину погрузился в розовую гладкую воду, потом вы-нырнул, остановился и вдруг пошел боком, боком, медленно уходя вглубь, и скрылся под водой. Конец удилища напружинился, хлестнул по воде. Миша, не притрагиваясь к удилищу, держал руку наготове, потом резко подсек вправо. Леса натянулась.
«Окунь, - подумал Миша, - а вдруг.. - он почувствовал, как мгновенно захватило дыхание, - а вдруг сазан? А у меня и сачка-то нет. Что делать?»
Но леса быстро ослабела - рыба была некрупная.
Миша подтянул к себе взъерошившегося колючими плавниками окуня. Как всегда, окунь показался в воде больше, чем был на самом деле. Миша взял его левой рукой с головы, крепко сжал, чувствуя, как окунь силится расправить колючую пилу на спине; вынув крючок, опустил рыбу в корзину. Некоторое время оттуда раздавались сильные всплески - окунь буянил в неволе, потом затих - примирился со своей судьбой.
Что ж, теперь не страшно возвращаться домой: Буран обеспечен.
Миша насадил нового червяка, поплевал на него, забросил удочку подальше. Вскоре поймался еще один окунь. Потом мелко затрясся и пошел в сторону поплавок второй удочки, поставленной на жука. Миша вытащил крупную красноперую плотву. Теперь он еле успевал менять насадку. От волнения у него дрожали руки. Никогда в жизни ему не случалось попадать на такой клев. Часто он торопился подсекать, рыба срывалась или совсем не попадала на крючок, но сейчас же клев возобновлялся снова.
Скрытое горой солнце зашло за горизонт. Тени на реке сгустились. Меловая дорога, уходившая на запад, была розовой от зари и пустынной. Миша, увлечен ный ловлей, ни разу не взглянул в ту сторону и не заметил, когда на дороге показался Ромка Буков. Как видно, он с утра караулил Осокина и теперь шел к реке. Карманы его штанов оттопыривались. Они были набиты кусками мела. Мел лежал у него и за пазухой. Штаны, ботинки, руки и даже нос у Ромки были белые. Пройдя незамеченным по дороге, Ромка бесшумно шмыгнул в камыши. Он решил подождать, пока Миша пойдет домой. Тогда можно будет неожиданно напасть на него и забросать мелом. Сидя в камышах, Ромка следил за каждым движением Осокина.

Наживив крючки, Миша закинул удочку, потом подошел к корзинке, с трудом приподнял ее. Корзинка затряслась, как живая, изнутри ее раздался сильный плеск. Миша осторожно приоткрыл крышку, заглянул в щель и радостно присвистнул. Потом, не опуская корзины, он оглянулся, и Ромка увидел, как корзина вдруг выпала из рук Осокина и плюхнулась в воду. Осокин стоял неподвижно и, не поднимая корзины, смотрел на небо. Ромка перевел взгляд туда же. На месте зашедшего солнца стояли теперь светлые, необычайного вида облака. Они стояли высоко над догорающей зарей и мерцали странным серебристым светом. Свет этот был прерывистый, неровный, облака словно дышали, то вспыхивая, то угасая. Очертания их медленно менялись. Сквозь облака просвечивали первые звезды. Это было необычайно и, как все непонятное, немного страшно.
Ромка вылез из камышей, подошел к Мише.
— Осокин, что это такое? —тихо спросил он.
Не оборачиваясь, Миша поднял вверх руку, словно боясь, как бы Ромка не спугнул облака.
- Слышь, что это? - Ромка тронул его за плечо.
- Это серебристые облака, - шепотом сказал
Миша, - они появляются страшно редко.
Он вынул из кармана записную книжку, стал набрасывать в ней быстро меняющиеся очертания об-лаков. Ромка подошел к нему совсем близко, они стояли рядом и смотрели на чудесные облака.
⁃ Который теперь час? - спросил Миша.
- Не знаю; верно, уже десятый...
- Это надо бы точно знать. Я сейчас пошлю телеграмму в Академию наук.
- Куда? - испуганно переспросил Ромка.
-  В Москву, в отдел атмосферной оптики Академии наук.
Миша спрятал книжку.
- Это облака необыкновенные, - горячо заговорил он, — они состоят не из паров, а из космической пыли. Поэтому они самые высокие - восемьдесят километров над землей. Видел падающие звезды? Ну вот, когда они сгорают, получается космическая пыль. Ее ученые находят на самых высоких горах. Она лежит там на вечных снегах - такие маленькие черные точки.
Миша искоса взглянул на Ромку.
⁃ А ты не занимаешься естествознанием?
⁃ Занимаюсь, - запнувшись, ответил Ромка.
⁃ Чем?
- Я … бабочек собираю, - хриплым, низким поло-сом сказал Ромка.
- А махаоны есть?
- Пять штук, и «мертвая голова» есть, и «павлиний глаз». Целых три ящика. Да ты прих... - он вдруг остановился, подозрительно взглянул на Мишу: Ромка больше всего боялся, что Осокин подумает, будто он подлизывается и теперь лезет, чтобы помириться.
- Я приду, - тихо сказал Миша. - А ты ко мее прядешь?
- Обязательно приду, - облегченно вздохнул Ромка, - а что у тебя есть?
- Что есть? - Миша помолчал, потом сказал медленно и значительно: - Есть настоящая метеорологическая станция, основанная в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Я провожу там наблюдения.
- Врешь? - Ромка был ошеломлен.
- Приходи - увидишь.
- А на станции что?
- Как - что? Приборы. Станция настоящая, только маленькая. На ней дед мой работал, потом папа, потом мама, теперь я.
- А где твоя мать?
Миша молчал.
- Умерла?
- Да.
Было уже совсем темно. Ромка сел на землю, незаметно стал вытаскивать куски мела из карманов и класть их под себя.
- А какие приборы есть на станции? - спросил он неестественно оживленным голосом.
- Есть два Цельсия, Вильд, Бессон, - как все метеорологи, Миша называл приборы по именам их изобретателей. - Словом, приходи, увидишь.
- Завтра приду. Держи!
Ромка протянул было Мише руку и вдруг опустил ее.
- А ты мне здорово дал сегодня, - обиженным голосом сказал он. - Пять синяков поставил. Не веришь — покажу.
- Ты же первый стал кидаться, - вздохнул Миша. - Так когда завтра придешь? Хочешь в тринадцать ноль ноль? Я в это время снимаю показания.
- Ладно. В тринадцать ноль ноль приду.
Они взглянули на запад - от серебристых облаков не осталось и следа, - везде ярко светили июльские созвездия. Большой Лев зашел почти совсем, а Дева пока только опустила за горизонт свою левую руку.